Фигура речи

Cпокойной ночи.

to inga_ilm
В ее черных зрачках играют два солнечных зайчика. Она стоит на сцене, вся в черном, в свете театральных рамп, и, протягивая руки к ускользающему горизонту, произносит монолог матери из Рождественского: «Ой, зачем ты, солнце красное, Все уходишь - не прощаешься? Ой, зачем с войны безрадостной, Сын, не возвращаешься? Из беды тебя я выручу, Прилечу орлицей быстрою…Отзовись, моя кровиночка! Маленький. Единственный…»

Ее голос пронзителен, отчаяние раздирающе. Я никак не могу привыкнуть к тому, что это всего лишь роль, игра. И каждый раз, когда она смыкает зубы, чтоб перекусить пуповину очередному слову и, отделив от себя, бросить его в зрительный зал, мой живот сводит судорога фантомной послеутробной боли; и младенец, продолжающий жить во мне, ревом ревет как в ту минуту, когда ножницы акушера резали его плоть. Я сижу в партере, прокалываю подушечки пальцев шипами роз, принесенных ей, и кляну себя за то, что не могу заменить ей сына.

В ее черных зрачках играют два солнечных зайчика Зайчики серебристого цвета и, мне кажется, что это две луны, сияющие в странном космосе ее глаз. Моя кровь приливает к вискам, ища исхода из тесного аквариума моего тела. И я думаю, что это действительно лУны, вызывающие прилив. Прилив Крови. И волк, живущий во мне, воем воет на эти луны, как выл Отелло после своего промаха, вытягивая сильную шею над горным обрывом, ища в луне утешение. Потому что когда нет спасения, только утешение и остается.

Ее голубые глаза – как два сгустка неба. И птица, живущая во мне, ломает крылья о решетку ребер, пытаясь вырваться в это небо. Но только перья разлетаются во все стороны. Потому что мне мало обнимать ее, мало сжимать жадными руками, мои губы слишком малы, чтоб целовать ее всю, и слишком немы, чтоб говорить с ней. И когда потом, после спектакля, уехав в Коктебель, она лежит на моей спине, нагая, и выводит палочкой на прибрежном песке мое имя, я понимаю, что я всего лишь холст, на котором Господь начертал ее, такую светлую и такую теплую, как Он сам.

To jjjrica
1.
В Барселоне гроза и ливень. Сверху тучи, под ними горы высотой до двух тысяч метров над уровнем синего моря.Море тут же под боком, и в море – волнение. Третьего ранга капитан бросается в юнгу манго, юнга на нижней палубе танцует со шваброй танго в воде и шортиках по колено. Юнга думает: «Эта смена- последняя" – и краснеет,- "на берегу меня ждет прекрасная Дульсинея, мы уедем в Кастилью Ла Манчу и, где мельницы ветряные, мы будем любить друг друга совершенно нагие, оставлять телами вмятины на пригорке из зёрен. Она будет теплая, я…я буду проворен…и когда сладкой дрожью покроется вдруг мое темя,лежа на этих зернах я пролью в нее свое семя...»
2.
В Барселоне гроза и ливень. В небе полночь, под небом тоже.В шляпе на голую голову бредет одинокий прохожий Антонио Гауди, подставляя глаза и кожу ильскому ливню и граду, хватается пятерней за решетчатую ограду: «Вот здесь вот, на этом месте, я построю свою Сеграду!» - кричит он кому-то в небо, будто бы в паранойе, и капли дождя расшибаются о его дно глазное. А дома жена ждет и херес, херес и каравай,но Анна пролила масло, и сколько Клио не наливай она себе не изменит. И потому трамвай выезжает из-за угла. А за рулем сидит водитель женского пола, поправляет свои бигуди, И на полном ходу сшибает Антонио Гауди…
3.
Барселона. Гроза и ливень. Ветер бьется во все калитки.В черном небе – всполохи молний, будто сверкают ножи и вилки,будто с громом бьется посуда, рассыпается на пол манка, - это измученная, изгнанная, овдовевшая мавританка посылает Испанцу проклятья и рукою своей когтистой хочет впиться в его лицо, пережившее Реконкисту.
Ла-Рамбла.Кафе. Коты. И еле заметно вдали как Федерико Лорка, гладя из-под полы тоненькие коленки Сальвадора Дали, шепчет ему на ушко, вино по стаканам разлив: «Наше время, как ни крути, на великих поэтов щедрО. У всех великих поэтов ноет в груди ребро, сломанное Адаму, вырванное из его тела, за ради той, которая яблочка захотела. Большие поэты – переносчики большой скуки,
страстотерпцы любви, пасынки у разлуки – Они только думают, что стихотворят, а на деле, шепчут Господу сказку, уснувшему над колыбелью"
4.
Полночь. Гроза и ливень мечутся по Барселоне.На асфальте разбухшие черви - будто линии на ладони. Я за рулем в Пиренеях еду дорогой горней. На заднем сиденье спит моя милая, суженая. Мы с ней целовались и пили вино за ужином.
В небе сверкают молнии, тень наводя на плетень. Мы с любимою были счастливы. Мы с любимой умрем в один день. Испанский пейзаж за окном, никаких вокруг стогов сена. Веки сбрасывают ресницы, ресницы щекочут глаз. Я помню, чем кончил великий Аиртон Сенна, вхожу в крутой поворот и давлю на газ.
В этот день затонул корабль, потерпел катастрофу «Ту».Гауди попал под трамвай. Лорка в гости пришел к кроту. И уже не видя дороги, глотая слюну во рту, я мчусь напрямую к Богу. Или под хвост коту…

А он говорит: "Жизнь в ожидании апофеоза бессмысленности. Не белого цвета, а седины, мраморных плит и тумана. Геометрия куба, забитой небом коробки, скрывает от глаз перспективу, что, впрочем, оставляет надежду на некий оазис за чертою невидимого горизонта, глядя откуда некто с седой бородкой видит архитектуру города - шпили а-ля готик, купола, хрущебы, фальшивые небоскребы - как безумную кардиограмму больного сердца, отстукивающего там-тамы в натяжки нервов, с призывом к шаману начать камланить. Ибо недуг рассудка настолько глубок, что в землю - по которой ступают пятки - пускает корни, и засоряет почву.

Мне надоело жить по чужим квартирам, шляться ночами по темненьким коридорам и, затаив дыхание, ощупью двигаться в сторону пыльных окон.

На библейских полотнах миланской школы Позднего Ренессанса впервые очерчен воздух, пророкам дано дыхание. В наши дни этот воздух стал бы главным героем картины мира, ибо искусство обезличения - древнее лицедейство, давно превратилось в науку и человеки из "некто" стали "никто" и, надо думать, надолго.

В этом году земля опять проросла - скажем спасибо навозу. Все приходит к упадку: вечером таракан лезет в пустую банку в поисках пряной крошки, нарываясь на рифму "болван", или же оптимист. Что, впрочем, одно и то же. На стыке веков понимаешь, что среди всех типажей, Клио больше всего не любит шутов и тех несчастливцев, что разбивали свой лоб о безнадежно закрытую дверь с безумной надеждою в нее когда-нибудь достучаться. Ибо только они расписные платья богини выворачивали наизнанку, тем самым лишая ее прикрас. И в этом смысле я с этой дамою - по разные стороны баррикад.

Поздний вечер на сцене, и все это чудно: портьеры, кулиса, скрипучий паркет, цепь декораций закатного солнца с видами на Сакре-Кер. И вроде бы все ничего, но где-то за соседней стеною, в каком-нибудь прибраном атрие, незадачливый муж неумелой рукой в темноте открывает ящик Пандорры, и тот же старик вдалеке, с немою усмешкой, в руках теребя самокрутку, шепчет довольно в бороду: "Вот она, кульминация и развязка..."

Там был большой зал с приглушенным светом. Этот ближний обнимал свою ближнюю, а она выпускала из себя в толпу кольца свежего дыма, в память о драконе, заточившем в пещере ее прамать.

На сцене резвился танцующий японский оркестр, все в разноцветных одеяниях. И восточные женщины в оранжевых париках и в юбках с зеленым отливом танцевали и гладили ладошками свои нимбы над головой. А у самой пропасти сцены заламывал себе руки маленький, лысый, сухожилый человечек, голый, без привычных первичных половых признаков. Он был похож на ожившего Горлума, и его слезящиеся глаза подглядывали сквозь непрорезавшиеся, как у грудного котенка, веки. Я сидел у стены на диване и нехотя засыпал. Сквозь сон я смотрел на сцену, и этот самый оркестр мне представлялся нервной и дерганой жар-птицей со вздыбившимися перьями на хвосте и обезумевшей головой, пытавшейся завязать свою шею в узел.

Моя же шея перекатывалась по спинке дивана из стороны в сторону, уподобляя голову маятнику... А потом я увидел ее, свою любимую Женщину, которая любит Женщин. Она, тоненькая, в черной кофточке, стояла чуть поодаль, прижавшись к стене, и что-то писала в блокнотик, который, при ее таланте, - превратится в книгу. В сборник стихов. Потому что она - поэт. С косой челкой, ароматной кожей и лицом, путешествующем по сновидениям. Мы спустились в бар этажом ниже и чокались под звуки саксофона, которые звучали как визг сорвавшей голос жар-птицы. Когда были допиты ром с колой и водка с молоком, она уходила. За ней приехала жена, и, когда мы обнялись на прощание, она шепнула: "будь у нас немного больше времени и тишины...", и ушла. Моя милая дорогая Женщина, которая так любит Женщин...

Я взял еще двойной ром и ушел восвояси. Брел по улице, бормоча под нос: "В ботинках хлипко, под ботинками вязко, я иду домой Садовою-Черногрязской..." А голос в наушниках пел: "Я наллюю собі, я наллюю тобі вина, А хочеш із медом. Хто ти є? ти взяла моє життя І не віддала. Хто ти є? ти випила мою кров, І п'яною впала. Твої очі кличуть, хочуть мене, ведуць за собою...Хто ти є? Ким би не була ти - Я не здамся без бою. " А я сдался. Потому что она создана не из ребра, а из облака. Я шел по улице, пританцовывая в ритм музыки, и водители грузовиков с удивлением посматривали в мою сторону...

Current Music: Океан Эльзи.Без бою

1-е сентября
Вот и наступила осень. Дни становятся короче, а ночи длиннее. Солнышко уже не светит так ярко, и не греет так сильно. Скоро листики на деревьях пожелтеют, птички улетят на юг, речки замерзнут. Детишки пойдут в школу, а самые маленькие - в садик. А там перловая каша, сончас, веранда, а под верандой собачка Найда. То лает, то хвостиком шевелит, то к ногам ребятишек жмется. А ноги у ребятишек нарядные, в желтых и красных гольфиках - прямо как листики на деревьях. И новые туфельки и шнурочки бантиком - специально в Детском мире к Первому сентября покупали. А в Детском мире на втором этаже - кафе-мороженое. Мороженое тоже такое красивое - и фисташковое, и клубничное, и ванильное, и мятное. Такими еще разноцветными шариками лежит: зелеными, красными, желтыми - опять прямо как листики на деревьях. И мальчик уже сам с ложечки ест, не дает маме себе помогать. А за столиком напротив него взрослые дядя и тетя сидят. Не то, чтобы совсем взрослые, но школу уже точно закончили. А может даже и институт. Но что такое институт мальчик еще точно не знает, просто слышал от мамы, что после школы институт бывает. И тетя сидит, и глазки у нее такие большие и блестят, потому что она плачет. А дядя ее рукой по щеке гладит, нежно так, прямо как мама, когда мальчика если обидят. А потом дядя берет мороженое ложечкой и к губам тети подносит. А она ротик открывает и ест с ложечки, и вот наконец засмеялась. Смешная такая: уже такая взрослая, а все с ложечки ест. "Я вон и то: маленький еще, а уже сам ем..." - думает мальчик. А когда они с мамой едут на троллейбусе в садик, то мальчик забирает у мамы пробитый билетик и себе в кармашек рубашечки аккуратно складывает. А потом весь день с ним ходит, достает тайком из кармашка, чтоб никто не видел, носиком нюхает, и губами целует - а потому что от билетика мамой пахнет...Антон с Сережей с горки катаются, а он в сторонке билетик целует. Чудной такой мальчик. Такие потом себе очень часто пулю в лобик пускают, или веревочку на шейку одевают. Потому что очень чувственные, как Леша Карамазов...Но до этого у него еще лет 20. И пусть он проживет их хорошо.Потому что хороший мальчик...

Я поехал в страну, где маленький Федерико в коротеньких шортиках заблудился в кустах оливы; где бронзовый мавр грозит кулаком христианину Эль-Греко со снежной вершины Сьерра-Лионе; где в жарком августе проплывает по узким улочкам маленького пуэбло в Андалусии непорочная Дева Мария, и за ней идет процессия смиренных и грустных кастильцев под звон колоколов в деревенском костеле; где счастливая Инма вся в белом кормит созревшей грудью пятимесячного Рафаеля, который умрет, не прожив и года; где юркий Маноло на солнечной площади рвет персики с тяжелых веток и набивает ими карманы; где я целовался впервые со смольной горячей Роситой, и мы дышали в такт набегавшим на наши стопы волнам Средиземного моря, выходившего из берегов на зов пятнистой, как морской леопард, Луны. Я поехал в страну фламенко и торреодоров, в горах которой сидит одинокий мальчик-пастух и извлекает из своего рожка печальную мелодию, мелодию скорби по его телятам, которые погибнут на арене от пик отважного торреро, и станут быками...Я поехал в самую счастливую страну, где всегда лето и почвы красно-бурые ферралитные, в страну моего дества - Испанию...

to little_ann
Вот так и живем мы в нашей Москве. Пять дней в неделю сижу в тоске в столице одной шестой части суши, пью сакэ, уминаю суши. Слоняюсь по городу вечером, стаптываю баклуши. В кинотеатрах очереди. По кабакам - не лучше. Пью сакэ, пытаюсь представить в профиль свою голову, где Мефистофель готовит ужин, чистит картофель, наливает Фаусту крепкий кофий. Фауст же, чтобы забыться, употребляет морфий. Стою на Покровке, сакэ из бутылки пью, в глазах темно, как в глазах у слепого Пью. Тоска подступает к горлу, чувствую - щас спою. Но ничего не поется - просто стою. И в ушах у меня не то звон стоит, не то визги. Звук такой, как будто медведя-гризли загрызли другие медведи гризли и вот он рычит из последних, из брюха - брызги крови. Увлажняют почву для тризны.

Дорогая, мне жить без тебя так страшно. Так темно ночью в комнате, так ужасно тикают часики. Понапрасну руки пальцы свои сжимают, ползая по матрасу, не находя тебя там. Скребусь о подушку щетиной. Где ты, такая красивая, такая ты вся в мужчинах. Я курю от бессилья одну за одной, легкие все в морщинах, и такие тяжелые два мешка, набитые никотином. Я пью водку, сакэ, водку, напиваясь пьяный, я хочу рисовать тебя голой, как Ахматову - Модельяни. А ты сидишь по утру - как будто в фате - в тумане, и волна за волной набегает на берега океана... Международная обстановка, к границам подходят янки. Системы ПРО в Европе, Ельцин стоит на танке. А мне б разлюбить тебя, влюбиться в великую поэтессу, но все великие поэтессы нынче - сплошь лесбиянки...

...Я стираюсь с лица земли, спускаюсь в метро по ступеням. В переходах летают голуби, жмутся собаки к стенам. Поезд трясет - кровь бултыхается в венах. И большой разноцветный паук глядит на меня со схемы московского ордена Ленина мЕтрополитена.

Выхожу на Покровке, сакэ из бутылки пью...
...Лежу на Ильинке, не то бодрствую, не то сплю.
О шершавый асфальт исцарапав свою скулу,
тихо под нос себе то ли смеюсь , то ль скулю.
Я прощаюсь с тобой, дорогая.
Дорогая моя, адью...

Тучи были такие черные, что выделялись на фоне ночного неба, подсматривавшего за землей двумя сверкающими глазами, притворявшимися звездами. Вся земля для Него сводилась к ощущению шершавости примятой травы, прилипшей к его голым стопам. Вокруг костра сидели старейшины, и, раздвигая ногтистыми пальцами уголки губ, показывали друг другу зубы. Зубы были покосившиеся, редкие и почерневшие, как старый забор с потрескавшейся краской. Зубы вдохновенно прищелкивали друг другу, как будто говоря: «мы с тобой одного кальция, ты – и я». В такт зубной трещотки потрескивал хворост в костре. И все эти щелчки вползали в его так беззащитно раскрытые ушные раковины и стучали у висков на манер азбуки Морзе. В свете взметавшегося ввысь пламени трава была оранжевая, как революция, и при каждом порыве ветра качалась, как пьяная толпа на Майдане.

На окраине опушки, как тени, стояли три скрипача. Они стояли, прислонившись спинами к стволам деревьев, и в темноте казалось, что деревья прорастают из их голов. Они были голые и прикрывались только скрипками. В деке одной из скрипок жила Божья коровка. Когда скрипач играл, она вылетала из эфа, и подставляла свои красные надкрылья потокам воздуха, приводимым в движение звуками музыки. И это был ее танец…

Наконец из леса вышла Она – жрица. Молодая и красивая, черт возьми! Она встала на границе света и мрака, обнаружив румяное лицо цвета имбиря. Старейшины прикрыли рты и обернули свои взоры к ней. Он тоже смотрел на жрицу и думал, что когда Господь создавал ее, то зачерпнул рукой синее небо, выжал из него всю лазурь и тонкой струйкой заполнил её глазные впадины, как водой – карьер. И теперь каждый, кто падает на ее глазное дно, чувствует себя вознесшимся на небеса. Он смотрел на ее лицо и думал, что это лицо - лицо его любимой женщины.

Она щелкнула пальцами и скрипачи принялись играть. Это было танго. Аргентинское танго, каким он слышал его в «Запахе женщины». Она запрокинула голову вверх, показав ему в профиль длинную шею, набегавшую на лицо, как волна цунами. В этот момент тучные облака, похожие на лёгкие, прокашлялись громом, сжались и - хлынул ливень. Ее закрытые веки увлажнялись, грудь вздымалась, она глубоко дышала. Она глотала ртом крупные дождевые капли, и как будто вдыхала звуки музыки, высекавшиеся, как искры, соприкосновением смычков и струн. Вдруг она резко открыла глаза, устремив их в темноту, провела ладонью по стенке мокрого воздуха и начала танцевать, обнимая воздух одной рукой и сжимая в ладони другой. РАЗ два ТРИ четыре, РАЗ два ТРИ четыре. Она прокладывала линию танца вокруг костра, вычерчивая фигуры, изящнее роденовских. Она подбиралась к нему, танцуя, легко двигаясь на носках, будто пантера, подкрадывающаяся к намеченной жертве в преддверии рокового прыжка. Костер угасал под проливным дождем, ее очертания становились все расплывчатее, предваряя ее мимикрию к темноте. Он хотел обнять ее, прислониться в танце щекой к щеке, быть ведомым, ведущим – неважно, быть с ней. Но не мог тронуться с места. «Мои ноги отказываются ходить. Мой язык отказывается говорить. Моя память изменяет мне с другим. Мои ноги прорастают пальцами в землю, разветвляются, впиваются в почву корнями. Не быть мне с ней.» Наконец она подкралась к нему и крикнула старейшинам: « Он видел глаза крокодила. Теперь он мертв, не трогайте его. Он мой!» и углубилась в него поцелуем. Дождь продолжал быть и божья коровка танцевала вокруг скрипача.

здесь был я.

А.Рембо - бутылке
Я опять сбежал из Франции. Вчера. Все эти продолжающиеся Наполеоны, вплоть до Третьего…надоело…Становится душно от постоянных повторений. Плюс хозяйка квартиры неустанно требует свои луидоры. Плебсы! Сбежал во Фландрию. Мне нужен был Остенде, портовый городок, из которого отходят паромы через Па-де-Кале до Англии. Шел ночью лесами, чтоб эти таможенные ищейки не натравили на меня своих безмозглых овчарок, как это бывало уже не раз…У этих псов столько слюны на осклабившихся мордах, что хватило бы напоить караван в пустыне.

Выйдя из лесу, завидел какую-то деревушку в низине. Паслись коровы и крутилась мельница. Ко мне подошла маленькая девочка, вся чумазая такая, с блестящими от слезинок глазами. «Поиграйте со мной, мон сеньор!» - сказала она и застенчиво прикусила палец… Она так напомнила мне мою сестренку…моя бедная маленькая Луиза! Вязала для меня узелки на стебельках кленовых листьев и приносила мне. Такая вся радостная бежала по травам левкоя, издали уже крича: «Артюр, смотри, что я тебе сделала!». Девочка моя, сестренка моя Луиза! Ты даже не представляешь, ЧЕМ это было для меня, эти твои букетики кленовых листьев! А когда ты гладила мои растрепанные волосы – ты жалела меня…Единственная, кто жалел меня! И в топку все рукописи, если есть ты! …впрочем, мать и так их сожгла…
Но во что же мне с тобой поиграть, дитятя? Что я умею?.. Накануне выпал снег, который всю лесную ночь забивался в мои башмаки и поэтому не давал уснуть ногам. «Ну давай, будешь кидаться в меня снежками, а я убегать». Так мы и сделали. Она кидалась в меня снежками, а я делал вид, что пытаюсь уклониться. Но смеялась ли бы она так, как смеялась, если б я и впрямь убегал?..Потом я повалился на снег, раскинув руки, и – о чудо! – она легла на меня, чуть ли не вся уместившись на моей груди, и спросила: «Хотите, я принесу Вам козьего молока? У нас много козочек, они будут рады напоить Вас…»Тут я понял, что мне пора уходить. Лучше уйти сразу, чем бередить ребенку душу.

Добрался до Остенде. Столько голубей на площади у собора! Облепили все кресты..Это так необычно: во Франции на крестах обычно сидит одно воронье, а тут – голуби…Будь у меня хоть корка хлеба, всю бы раскрошил для них. Но у меня не было ни корки за пазухой…Отыскал пьяного матроса, хромавшего на левую ногу. Узнав, что я из Франции, он принялся басить Марсельезу на весь кабак, распугивая вольных полуголых девиц. Марсельезу, от которой меня тошнит…Пришлось заказать ему грога, чтоб провел меня на корабль. Всю ночь ехал в трюме, в котором перевозили селедку бочками. Одну бочку мне пришлось вскрыть, потому что же не манш па си жюр, и от того желудок ныл и резал нутро. Ел сырую соленую селедку, а потом меня ею же рвало: качка, должно быть…

И вот я в Лондоне. Разгуливаю по туманным улицам, борюсь с взъерошенными котами за провиант на помойках. По утрам работаю грузчиком: таскаю синие мешки под глазами. Мешки, наполненные каплями вечернего абсента. Сейчас я опрокину эту бутылку до дна, перелив вдохновение из ее горла в свое, скручу этот листок в свиток, на манер самурайских скрижалей, и засуну свиток в бутылку, что твой чудовищный Приапов пенис - известно куда…И кину бутылку в волны Па-де –Кале. На кого Бог пошлет..Адью!

Таракашки теперь бегают только на кухне моего мозга: в съемной квартире их не водится, потому что в холодильнике кроме кефира и коньяка ничего нет, да еще похлебка из чечевицы на плите, но им этого явно недостаточно...
Вчера в ожидании метропоезда на Китай-городе увидел на железных путях маленькую мышку. Такую маленькую, как боль, оставляемая на пальцах ребенка после знакомства с розеткой. Она, мышка, была серенькая, как клок вольчей шерсти, вырванной сворой гончих и оставшейся лежать на лесной опушке. И я думаю, что скорее всего эта шерсть покрывала самку. Волчицу. Потому что рядом с шерстью я увидел белые шарики, как будто рассыпанный рис. Я думаю, что это спекшееся молоко волчицы, пролившиеся из нее во время схватки. Видно, одна из собак вцепилась зубами в ее сосок, правый, и молоко вылилось, как из порванного пакета...Остался синяк, на память. У такой покусанной волчицы с пролитым молоком не хватило бы нутра, чтобы, помимо своих волчат, вскормить еще и Рема с Ромулом. А значит, не видать миру Рима. И вот что я думаю по этому поводу. Ранние христиане времен Римской империи скрывались в катакомбах, вживались в судьбу крота, прижимались ступнями к аду – тому, что в центре земли – чтобы в итоге узреть царствие небесное. Нынешнее метро – это что-то навроде катакомб, только бегают по нему растерянные, скукожанные души, ничего не знающие про горние. Эта мышка, по какому-то промыслу Господнему ниспосланная на рельсы к моим ногам, суетливо перебирала лапками по путям, тычась свострившейся мордочкой в каждую щель, в поисках норки. Ей надо было найти ее до того, как огромная махина поезда с грохотом ворвется на платформу, раскачиваясь боками вагонов. То есть, она искала убежище от своей смерти. Но в Москве такие маленькие интервалы между поездами! И она не успела. На последних кадрах своей жизни, выведенной на экран моих глаз, она бежала прочь с платформы, тщась добраться до спасительной темноты тоннеля. И это тот редкий случай, когда уповаешь не на свет в его конце, а на темень в его начале. Поезд нагнал ее, растерявшую всю соль костей, и проглотил, как удав кролика. Плотным давящим воздухом ее подбросило вверх, ударило о брюхо вагона, потом о шпалы, и метало ее под поездом, как спущенный воздушный шарик. Пока не испустила дух, окончательно сдувшись…И когда поезд предупреждал меня о своих закрывающихся дверях, я думал, что эта мышь все-таки нашла свое бессмертие. В моей голове...

Сегодня вечер морозного дня. Я сижу у окна на кухне и смотрю, как из треснувшей чашки проливается молоко. И оно - без пенки...

to vikost
Я увидел ее впервые между анфиладами храма Артемиды. Она сидела в белой тунике и рисовала за мольбертом. Шарики бирюзы, сомкнутые в браслет на ее щиколотке, постукивали друг о друга при каждом движении ее ног. Я двинулся в ее сторону, чтоб посмотреть на рисунок на полотне. Мои шаги продолжались эхом в мраморных стенах храма. Я подошел к ней со спины, она не обернулась. Я посмотрел через ее плечо на картину, оставляемую ее кистью. На полотне – о, ужас и чудо одновременно – я увидел себя! Я стоял в замешательстве, не в силах объяснить увиденное. Она сказала: «Не бойтесь, я рисую картину мира, каждой его частицы: я рисую - зеркало». Сказав это, она подняла на меня свои бирюзовые глаза. Ее глаза – неприкрытые веками – были такие мокрые, такие голые. Я увидел в них мальчика, лет четырнадцати. Мальчик лежал на траве в парке в испанской провинции Андалузия. Он лежал на спине, раскинув руки, приняв форму звезды, и смотрел в ночное звездное небо. Я понял, что опять вижу себя. И я вспомнил.

Я лежал на мокрой после дождя траве. Был звездопад и я с удивлением всматривался в ясное плотное небо испанской ночи. Ночи, сбрасывавшей с себя звезды, как верный Мухтар капли озерной воды после купания. Все уже спали, никого не было рядом. Я подумал, что вот лежу я, за тридевять земель от дома, в оливковой долине, где-то у подножия Пиренейских гор. И сейчас – я единственный свидетель этой ночи, этого неба, этой вселенной. И мне показалось, как будто все это небо, вся эта вселенная – это некая скатерть черного цвета в белый горошек, расстеленная аккуратной хозяйкой на нашем столе. На столе, за которым мы пьем наши чаи и ромы, отмечаем новые годы, свадьбы, разводы, роды, справляем поминки. За которым звенят бокалы, падают вилки. И к ночи, сильно напившись, мы падаем головой на эту скатерть и, глядя в нее мутными глазами, думаем, что смотрим в сонное звездное небо… И мне вдруг представилось, как все это зримое - исчезает. Исчезает звезда за звездой, не успевая сказать друг другу последнее «прости». Исчезает воздух и самый темный цвет его исчезает тоже. Как будто пришла старательная хозяйка после веселого вечера и убрала эту скатерть со стола, свернув ее в маленький комочек. Но и комочек тут же исчезает куда-то. И оказывается, что никакого стола под скатертью тоже нет. Нет ничего и нигде, и никогда не было. Никаких небесных тел, ни времени, ни пространства. Одна сплошная пустота. Но и того, кто этой пустоте устрашился бы – тоже нет. Кроме меня, лежащего ни на чем и нигде. И я почувствовал, как этот комок пустоты, этот шарик свернутой скатерти, залетает в мою грудину, как он клокочет в ней, сбивая дыхание. Как он разносится с кровью, как тромб, по всему моему телу, и где он прошел – там я исчезаю. Как будто бы я рисунок, а он ластик, стирающий меня с полотна бытия. Но и полотна, на котором я мог бы быть нарисован и с которого стёрт – тоже нет. И тогда я понял, что так и выглядит смерть. И с тех пор я боюсь не распада частиц, не старуху с клюкой иль косой, а боюсь той хозяйки, которая придет и свернет скатерть…

…Тут я почувствовал ладонь, гладившую меня по щеке. Я вновь увидел перед собой ту женщину в белой тунике, рисовавшую зеркало. Я видел Её глаза, такие голые. Бирюзовые, как шарики на ее браслете. «Кто ты?» - спросил я. «Я - хозяйка, расстелившая скатерть. Я пришла сказать тебе, что никогда ее не уберу. Не бойся.» «Как зовут тебя?». Она отвечала: «У меня нет своего имени, но каждое из имен – моё. Ты можешь звать меня, как хочешь. Я буду отзываться. Я буду твоей Марией, Матильдой, МОной. Кем хочешь. Я буду твоей. И мы будем счастливы. Мы будем вечны. Мы – будем.»

…Зазвонили колокола. Я очнулся. Я нашел себя в храме святой Софии в Великом Новгороде. Я стоял на коленях перед иконой Богородицы. Икона мироточила. Звонили колокола. Я - был…

Никак не могу собраться с мыслями.все не то, что распадается, сколько рассеивается, как световой столп в воде. Дома я поклеил на стены обои голубого цвета, приладил лампу с аквамариновым излучением и разбросал по желтому песочному паркету чучела золотых рыбок. Теперь мое обиталище похоже на аквариум. И когда я курю, сидя на полу, прислонившись спиной к стене, запрокинув голову и пуская дымные кольца вверх, - я подобен рыбе, пускающей пузыри со дна морского. Пузыри, по которым хитрый рыбак точно определяет, куда забрасывать удочку. Только в моем случае это не рыбак, это - Бог.
Сегодня утром проснулся от неясной щекотки снизу от темени. Оказалось, это трепыхалась ночная бабочка, попавшая в паутину, свитую пауком в моей ушной раковине. Выпустил бабочку, раздавил двумя пальцами паука. Из него прыснула какая-то горчичная вязь. Помнишь, так в детстве мы стреляли друг в друга мякотью волчьих ягод? Пробудился. Сел на кровать. Попробовал посчитать количество углов, мной образуемых.Оказалось - три: на сгибе колен; на стыке ног и туловища; и в месте соединения упавшей головы с грудью (с шеей в основании). Сумма градусов в итоге вряд ли давала 40, потому что с вечера я не пил.
>
> Мне сложно определять, какое время суток. От хозяйки мне достались зашторенные окна. Так и осталось. Наверно было уже утро. По утрам я одеваю свои инфузории-туфельки Прада и скатываюсь в них вниз по паркету коридора до самой кухни, где меня ждет литровый пакет кефира и пустой стакан. В этой самой Москве я и есть в самой далекой эмиграции. Дни мои проходят мимо и без изысков, нашептывая мне на ушко свое "бу-бу-бу". "Бу-бу-бу" - дни мне шепчут. Хочется в ответ на них крикнуть криком оглушительным и безумным, как выстрел Каракозова. Но где тебе в Москве я найду Дворцовую площадь? Моя жизнь все больше превращается в биографию. В биографию человека, лакающего сливовое вино (алкая при этом живой воды) и вкушающего Пошехонский сыр; научающего себя больше молчать - меньше говорить. Теперь я думаю, что все-таки Цинцинату Ц. надо было прирезать своего палача, тогда, на встрече с отцами города, в вечер перед казнью. Зачем он так бесполезно вертел в руке свой рыбный нож? Надо было вспороть им брюхо того, кто собирался проделать назавтра обряд усекновения его головы. Но, понимаешь, тут христианство...Видишь ли, рыбный нож - символ ножа Христова. И потому не мог он стать убивцем. На беду его. Не мог. На будущее имей: при ужине с палачом возьми за правило вкушать ножом мясным. И да спасешься...Мне же пора на удочку: спустили корм...ам!

Лодочка XIX-го века колышется здесь:
http://community.livejournal.com/perepiska_xix/

Весла у Гоголя...

В то утро я проснулся первым. Она еще спала. Было какое-то время года, равно похожее на осень, зиму и весну. Ветер ныл за окном и падал снег. Она лежала рядом. Сейчас уже точно не помню, на каком боку: на правом ли, левом ли? или же на спине? Когда все это происходит "здесь и сейчас", обычно не обращаешь внимания на такие детали. Это только потом начинаешь судорожно вспоминать все мелочи, жесты и слова. Даже не столько сами слова, сколько интонации и сопутствующие им взгляды. Я точно помню ее ладонь на моем лице. Как прикосновение раскаленного металла, оставляющего ожег, читай, отметину...И было неважно, на каком боку она спала, когда я проснулся и закурил от счастья. И даже не важно, что ее рука не обнимала меня во сне. Мы ведь взрослые люди, мы уже не верим в такие чудеса. Она просто была рядом, и этого было достаточно...Было достаточно того, что она доверяла мне: потому что мы разрешаем видеть себя спящими только тем, которым доверяем. Потому что сон - это всегда беззащитность...

Она спала...Я хорошо усвоил, что каждая встреча (как сказал Ремарк) - это непременный залог будущего расставания. С некоторых пор (имея в виду непреложность будущей разлуки) я срываю волос со встретившихся мне дорогих. Я докурил, затушил сигарету в переполненной пепельнице, и аккуратно, бережно, как цветок жимолости, сорвал ее волос. Ее длинный светлый волос. Я скрутил его вокруг пальца и положил под полиэтилен сигаретной пачки...

...Потом она уходила. Я смотрел на нее из окна. На нее, уходящую в белизну метели. Я смотрел на нее и повторял: "Артюр, смотри на нее, запоминай каждый ее шаг, каждый ход ступни, каждый поворот головы: это больше никогда не повториться. Это больше никогда не случиться". А она уходила, и ее спина покрывалась мурашками от моего взгляда...Потом она скрылась за поворотом...

Я сходил в цветочный магазин и купил горшок с землей. Я посадил ее волос в этот горшок, и написал на его рыжем фарфоре белым мелом: "Мария",и поставил горшок на подоконник. Поставил рядом с другими горшками, в земле которых прорастали волосы женщин, которых я любил, которых недолюбил, которых недообнимал...которые любили меня...или не любили... и вот они стоят в ряд на моем подоконнике: Мария, Матильда, Мона...И ночами, не умея заснуть, я оплакиваю наши несбывшиеся любови, наших нерожденных малышей, наши несколоченные ясли, ее непримеренную фату и рис, неброшенный в нас...я собираю свои слезы в стакан и поливаю горшки с ИХ волосами...Они прорастают, они отпускают корни и я глажу их дрожащей рукой, как будто и впрямь глажу их волосы...и пока я буду так делать, пока я буду поливать своими слезами эти горшки, я знаю: у них все будет хорошо. Никто не посмеет обидеть их и довести до слез. Пока я оплакиваю своих женщин, да будут они хранимы. И да будут они благословенны! я буду возделывать свой сад. И пока я жив, никакие морозы им не страшны, они не завянут в метель и не замерзнут от холода...я верю в это...

Объявили штормовое предупреждение. Я связал тетивой пальцы ног, и они стали напоминать бревна, сцепленные веревкой в плот. Вышел из дому и направился вдоль набережной Невы до Финского залива. Ветер забирался в исподнее и в горловину, заполняя сосуды бронх и резервуар живота. Я поднял ворот пальто, чтобы прикрыть скулы от дождевой картечи. Я шел и думал о Гаргантюа и Пантагрюеле, об этих внутриутробных братьях, любивших соскабливать перламутр с новогодних игрушек. Я думал о том, что ничего о них не знаю. И какие-такие баварские медведи украшали их деревянные кружки с пивом? Какие надписи они оставляли мелом на стенах Нотр-Дам: «Здесь был Гаргантюа»? «Vivat, Лион»? Что?..

...Так я дошел до места впадения Невы в Финский Залив. Финский Залив возмущался, обрушая волну на Петербург. Маленькая, узенькая Нева не могла обороть стихию залива, не принимавшего ее воды. Она была подобна всклокоченной, обливающейся потами роженице, не умеющей родить свой плод. Финский Залив был плохим акушером в тот день. Нева раздувалась в животе, поднималась, как поспевшие дрожжи, и это было началом наводнения. Когда в Петербурге наводнение, то затапливает подвалы Эрмитажа. И сейчас, стоя на Морской площади, я думал, как там моя Даная? Кто позаботится о ней? Кто укроет ее, нагую, от холодных осенних вод северных рек? Я видел, как она беспомощно закрывается рукой от набегающей волны. Как она шепчет на ушко глухонемой золотой рыбке, выброшенной на берег, просьбы спасти ее от этого потопа и укрыть в трюме Ковчега…

...Воздушный змей привязал меня за щиколотку и начал разматывать веревку. Я поднимался вверх, прогрызая ртом в воздухе коридоры, подобно кроту под землей. Огромный, желеобразный, колышущийся рыбный холодец, разлегшийся между Питером и Кронштадтом, судорожно ожидал своего Робина Бобина. Здесь, с высоты, этот холодец был подобен Финскому Заливу. Финскому заливу, по льду которого в январе какого-то позапрошлого года я бежал в кромешную тьму без оглядки, пока не упал без сил, остановленный могучей светящейся лапой Большой Медведицы. Я лежал на льду, чувствуя мурашками спинного мозга спокойную, холодную толщу вод, рискующую стать моей вечностью. Я чувствовал свою вечность, отделенную от меня только лишь коркой льда. Но я знал, что когда-нибудь лед растает…Лишь бы это было не завтра. Пусть это будет не завтра. Пусть это будет в воскресенье. Когда-нибудь. Однажды в воскресенье…Пусть будет…Пусть...

Я забиваю сваи. Я забиваю сваи в промозглую почву крайнего севера. Ветер забивается мне под капюшон и холодит спину между лопатками. Эти лопатки ни на что не годны, тем более - копать землю. Но мне надо забить эти сваи. Я знаю, на них никогда не будет поставлен ни дом, ни хижина, ни юрта рыбака с раскосыми глазами. В этих местах нельзя жить, вода здесь студеная – подо льдом. Под метровым столетним льдом, хранящем отпечатки мамонта. Эту воду никто не пил, потому что до нее невозможно добраться. Лишь можно помыслить о ее вкусе, о ее ледяной вязкости на высохшем языке. На уставшем высохшем языке, способном лишь породить звук, призывающий шамана начать камланить. Где ты, мое фисташковое мороженое, где ты, мой брусничный сироп с привкусом ежевики?

…Когда-то я жил посреди плодородных полей, перебирал пшеницу в руках и, стоя по колено в реке, изучал узоры на чешуе белуги. Стоя на дне галилейского озера, я ночами смотрел на звездное небо сквозь толщу прозрачных вод, и вдыхал спелый воздух полнолунья через тростинку бамбука. Я помню, как седые молнии подстригали заросшее облаками небо и алчущим языком я лакал свежие капли майского ливня. Под утро я возвращался домой с охоты и пил березовый сок из коленной чашечки моей милой печальной Гретхен. И Гретхен улыбалась мне, натирая мои пыльные волосы воском из пчелиных сот.

Когда Гретхен не стало, я двинулся на Север, потому что там всего Начало и всего Конец. Сейчас я забью свои сваи, выкурю последнюю самокрутку, затяну потуже бушлат и лягу на землю. Я завернусь с головой в сугроб, и из-под моего снежного покрывала будет раздаваться поминальная мелодия моей Гретхен, которую я сыграю на своей свирели, вырезанной из бивня мамонта. Мамонта, лежащего рядом под мои сугробом и удивленно всматривающегося в меня своими немигающими глазами. Спи спокойно, великий мамонт! Спи спокойно, печальная Гретхен…Спите спокойно все. Я начинаю играть…

to tulacal
Я заболел. Укрыт шерстяным одеялом,
Свернувшись калачиком, притворяясь младенцем пьяным,
Силюсь вспомнить, как Вас, Любимая, звали,
Но в таком ознобе не отличишь и миндаль от миндалин.

Я не помню, какое Вам имя: Мария? Матильда? Мона?
Я пил свою водку, прикусывая ломтиками лимона.
Наш кораблик мерно качался на мелких Балтийских вОлнах,
И Вы выходили из пены, из пены морской и соленой.

Вы ныряли в мои глаза, погружались с всплеском
В мою кровь, брали на зуб мое сердце,
Забирались ко мне под лопатки, кости ломая с треском,
Поражали клетки рассудка – клетки взрывались с блеском…

Ваши взгляды, точно удары Тайсона с правой,
Оставляли на мне синяки, отправляли меня в нокдаун.
Я ползал у Ваших ног, не помня, какой там раунд.
Ночами скулил Ваше имя. Скулил, как ребенок-даун.

Скулил, как ребенок-даун. Это даже не сумасшествие,
Это какое-то сумабегство или же умобедствие.
Я наверно похож на смешное, нелепое месиво
чувств. Дорогая, скажите, Вам весело?

Мне, маленькому человеку, комочку песка и глины,
С горлом, закутанным в шарф, больному ангиной,
Мне всего-то и надо, чтобы мама налила горячего чая с малиной
И рассказала бы сказку, и сказка была бы длинной.

И чтоб я уснул. И, бросаем то в жар, то в холод,
Не напоролся б во сне ни на серп, ни на молот.
И чтобы капли дождя не капали мне за ворот.
И чтоб эта осень прошла. Незаметно и скоро.

Дорогая, милая, знайте же: Вы – бесценны.
У меня остался Ваш запах и обои на стенах,
В которых бывали Вы, отбрасывая Ваши тени.
Будьте, Любимая, счастливы. Будьте почти блаженны…

Гретхен
Я лежу в теплой воде озера, разлившегося в одной из подземных пещер среднерусской равнины. Вокруг и во мне - абсолютная тишина. Совершенная темнота. Никаких свидетельств существования мира, никаких звуков, цветов и запахов. Вода поддерживает мое тело, тело, которое я не чувствую и которым не управляю. Невесомость. Неизбывность. Темнота. Тишина. Мое глубокое редкое дыхание – единственное, что выдает мое присутствие. Это дыхание – это все, что от меня осталось. И мысль. Мысль о Ней.

Я думаю о Ней, о моей милой печальной Гретхен. Сейчас, в этой кромешной тьме, Она мне видится в белом подвенечном платье из лепестков вишни, сквозь которые продеты, как нити, золотые струйки пчелиного меда. И венок на Ней, конечно же, из перьев волшебной жар-птицы. От ее взгляда плавится предвечный янтарь и оживают бабочки, застывшие в нем в пору Палеолита. Бабочки кружат над ее головой как живой, порхающий нимб. Она не свята, но Она священна. На Ее голос слетаются лебеди и склоняют свои тонкие длинные шеи у ее ног. Она не безгрешна, но Она блаженна.Она носит серебряное кольцо на безымянном пальце. Его серебро закручено в спираль, в лабиринте которого я застрял. И мне из него никогда не выбраться, потому что не существует иных дорог. Когда она идет по улице, то замирают машины и ломаются светофоры, освещая ей путь всеми цветами радуги. Любой город, в котором Она появляется, Она превращает в Париж. К ней нельзя прикоснуться, но к Ней можно приблизиться, и, приблизившись, слышать колокола Сакре-Кер и голос Эдит Пиаф, возвещающий ее волшебное пришествие. Ее взгляд высекает искры, и эти искры, как искры Благодатного огня, снизошедшего во время литаний, они согревают, но не обжигают. Она сидит в глубоком кресле цвета топленого молока и прядет мою судьбу, узоры которой складываются в очертания Ее лица. Я стою, спрятавшись за шелковой шторой ее спальни, колышущейся от порывов Ее дыхания, и повторяю, словно молитву: «Гретхен, милая Гретхен, к кресту своих спиц изогнутых хоть на миг ты меня приблизь…» Но Она молчит в ответ, и хрустальная слеза течет по ее щеке. Слеза, в которой я помещаюсь весь…

…Я знаю, если Ее петь, то петь не горлом, но животом, притворившись странствующим кельтом, уронившим волынку с края норманнских фьордов. И я - одинокий потерянный кельт, безымянный, как Ее палец. Я пою Тебя, моя волшебная печальная Гретхен, и звуки твоего имени разливаются гулким эхом в сводах моей подземной пещеры. Я пою тебя, что есть сил, и эта песня будет моей лебединой…

( Картинка 31,60 КБ )

Advertisement